Безымянный поворот судьбы

— Доченька моя, бедная деточка… — сквозь слёзы шептала Антонина, прижимая к груди новорождённую малышку. — Я уже знаю, какую женскую участь уготовила тебе судьба…

Девочка жадно тянулась к материнской груди, иногда морщась — солёные капли падали на её щёчки, но голод брал верх. Антонина даже не замечала этого — её сердце сжималось от воспоминаний, тревоги и проклятого родового проклятия одиночества.

В палату вошла медсестра в белоснежном халате и строго посмотрела на молодую мать.

— Опять слезами умываешься? Ребёнка захлебнёшь ненароком. В чём дело? Девочка здорова, молока у тебя — хоть залейся, а ты сидишь, будто на поминках. Хватит реветь — радуйся!

Антонина вздрогнула, словно очнулась. Слабо улыбнулась — то ли дочке, то ли медсестре — и тихо пробормотала:

— Я рада, правда… Просто боюсь, что она повторит судьбу всех женщин нашего рода. Все рожали в одиночестве, все — без мужей. Надеялась, если мальчик родится, хоть он эту цепь разорвёт… А тут — снова девочка…

— Вижу же, мать ты хорошая, — смягчилась медсестра. — Только не накаркивай ребёнку. Как лодку назовёшь — так и поплывёт. Имя уже выбрала?

Антонина опустила глаза:

— Бабка с матерью настаивают — Настя. У нас все — Насти, Надюхи, Наташки… А я недавно прочла, что имя это ещё и «покинутая» означает. Не хочу. Назову её Светой. Пусть будет Светочка. Пусть хотя бы у неё жизнь другой будет…

— Вот и молодец, — кивнула медсестра. — Свет — он и в имени, и в душе.

Светочка выросла настоящей богатыркой. Как и предсказывала та медсестра — крепкая, упрямая, уверенная. В школе — первая, во дворе — заводила. Правда, вид у неё был далёк от бабушкиных мечтаний о «невесте» — плечи как у шахтёра, бёдра узкие, манера держаться — чисто мужицкая. Дружила с пацанами, носилась в трениках и кроссовках.

— Светка, ну ты же девка! — вздыхала бабка Прасковья. — Глянь, платья-то у тебя — как в бутике. А ты в рванье щеголяешь. Где женственность? Где коса до попы?

— Да отстаньте! — отмахивалась Света. — Главное, кто мне по нраву, а не кому я приглянусь.

— Не обожгись, внученька, своей удалью, — шептала Антонина. — Жизнь-то не по нашему хотению идёт.

И вот, в одиннадцатом классе, Света влюбилась. В кого бы вы подумали? В тихого, робкого ботаника Валерку из параллели. На школьной вечёрке он прижался к стенке, всем видом показывая: «я не здесь». Света подошла, схватила его за руку и потащила танцевать. Ему осталось только покориться. С тех пор их было не разлить водой.

После школы поступили в один вуз, а на третьем курсе Света, не дожидаясь намёков, сама сделала предложение.

— Ну сколько можно тупить? — сказала она Валерке. — Пора за ум браться — свадьбу играть.

Тот был на седьмом небе. Он привык, что Света решает, а он кивает. Его родители ликовали, как и Антонина — если кто и мог разорвать родовое проклятие, так это Светка.

На пятом курсе родился сын. Света ушла в декрет, а Валере предложили остаться на кафедре. Всё шло как по маслу… пока Света не почувствовала подвох.

Муж стал задерживаться, хмуриться, отдаляться. Потом и вовсе замолчал — ни о работе, ни о диссертации. Всё чаще отнекивался усталостью. Света всё поняла. И пошла в атаку.

Подружка-деканатская секретарша шепнула: у Валерки роман с Ольгой Смирновой, блёклой студенткой, которую в вузе звали «мышью в очках». Света не раздумывала. Поймала Ольгу у общаги, влепила пару звонких на виду у всех — и та, с растрёпанной причёской, надолго пропала.

С Валеркой разговор был короткий — сначала синяк под глазом, потом второй.

— Я… просто хотел помочь… как ты мне когда-то, — лепетал он, сидя на полу.

— Сунешься ещё кому помогать, — сквозь зубы процедила Света, — я тебя кастрирую. Без шуток.

С тех пор Валера ходил по струнке. Больше не рисковал — знал: со Светкой шутить опасно. Её бедная дочка, которой в роддоме пророчили участь одиноких женщин рода, не только разорвала цепь одиночества, но и построила семью, став в ней и опорой, и защитой, и… Светом.