Под звёздным небом: воспоминания о наших бабушках

Звёзды над нами: память о бабушках

У меня, как у всех, было две бабушки. Совершенно разные, но одинаково любимые. Одну звали Зоя Николаевна — мамина мать, а вторую — Матрёна Ивановна, папина.

Зоя Николаевна жила в центре небольшого города, в просторной квартире, заполненной книгами и старинными вещами. Отец называл её «городской барыней» — она была строгой, с лёгким оттенком снисходительности. В моей жизни она появилась первой. Матрёна Ивановна же была деревенской, простой. Мама посмеивалась: «Три класса церковно-приходской школы — что с неё взять?» Отец возражал: «Не три, а пять!» К нам она перебралась, когда я учился в шестом классе.

В семь лет Зоя Николаевна серьёзно заболела. Мама бросила работу и переехала к ней, чтобы ухаживать. Мы с отцом остались в нашей скромной квартирке, купленной на деньги деда-профессора. Сначала нам было весело: отец курил дома, а я допоздна смотрел мультики. Но вскоре началась тоска. Папа устал готовить, а я — есть одни сосиски. В итоге мы перебрались к бабушке. Думали, ненадолго, но остались насовсем — на одну зарплату не прожить, и нашу квартиру сдали.

Пока бабушка болела, я старался вести себя тихо. Её квартира казалась мне загадочной: высокие шкафы, тёмные чуланы, тяжёлые шторы, за которыми я прятался, играя часами. Но иногда перегибал палку.

— Уберите этого сорванца! — кричала бабушка. — Почему ребёнка не воспитывают?
— Вот и воспитывайте, — огрызался отец.
— И воспитаю! — грозилась она, но тут же ласково гладила меня по голове.

И воспитала. Меня отдали в первый класс, а бабушка решила учить меня музыке, уверяя, что у меня слух.
— Хоть беситься перестанет, — ворчала она.

Я без энтузиазма бренчал гаммы на фортепиано, считая минуты до конца урока. Отец же направил мою энергию в другое русло — записал в секцию дзюдо.
— Калечите ребёнка! — возмущалась бабушка. — У него дар, а вы…
— А вы спросили, хочет ли он вашу музыку? — парировал отец.

Я не хотел ни музыки, ни борьбы. Я вообще не знал, чего хочу.

Когда бабушка поправилась, мама вышла на работу, а я остался «на бабушкином попечении». Так я закончил первый класс. Лето стало предметом споров: родители решали, куда меня отправить, чтобы дать Зое отдохнуть. В итоге меня отвезли в деревню к Матрёне Ивановне.

Я боялся. Мама пугала её «необразованностью», Зоя Николаевна — «деревенской антисанитарией», жирной едой, речкой, где я утону, грибами, которые меня отравят, и лесом, полным волков. Но деревня оказалась сказкой. Поля, пруды, тёмный лес вдали. Куры, гуси, коровы — всё, что я видел только в книжках. Местные ребята по просьбе бабушки взяли меня «под крыло». Носки, аккуратно сложенные мамой, так и пролежали в чемодане — все бегали босиком, не боясь ни грязи, ни коровьих лепёшек.

Матрёна Ивановна была полной противоположностью Зои. Добрая, с мягкой улыбкой, она смотрела на меня с такой любовью, что у меня сжималось сердце. Невысокая, круглолицая, с морщинками и ямочками на щеках, она пахла свежим хлебом и парным молоком. «Мой птенчик, худенький какой», — приговаривала она, обнимая меня. Еда была простой, но вкусной: парное молоко на рассвете, яичница со шкварками, картофельные оладьи со сметаной, пирожки из печи. Я пил молоко, которое в городе терпеть не мог, и засыпал счастливым.

Дни в деревне были свободой. Я ходил с ребятами на рыбалку, собирал ягоды, парился в бане, где мужики хлестали меня веником. По вечерам мы с бабушкой сидели на крыльце, отмахиваясь от комаров. Она пела старые песни, рассказывала сказки и истории о войне. Самое страшное — она потеряла троих детей от голода и болезней. Я прижимался к ней и шептал, что люблю её и никогда не оставлю.

Лето пролетело, как сон. При расставании бабушка плакала, просила прощения. Я клялся вернуться, но на следующий год поехал в лагерь. Она писала письма — корявым почерком, с ошибками, полные заботы: «Не похудел ли?» Я пытался отвечать, но слова не шли. Я злился на родителей, на Зою Николаевну, представляя, как Матрёна сидит одна на крыльце и напевает: «Во поле берёзонька стояла…»

И вдруг новость: Матрёна Ивановна едет к нам! Колхоз развалился, её дом пришёл в негодность. Я кричал от радости: «Теперь у меня две бабушки!» Все волновались, мама вздыхала: «Как уживёмся?» А отец шептал: «Хоть нормально поедим».

Матрёна приехала грустная, виноватая, снова просила прощения.
— Хватит нюни распускать! — подбадривала Зоя. — Поживём, сколько Бог даст.
— Прости, сватья, что в обузу на старости, — всхлипывала Матрёна.
— Какие обузы? Места всем хватит, — успокаивала Зоя.

Матрёну поселили в моей комнате, чему я был рад, но скрывал, чтобы не обидеть Зою. Удивительно, но бабушки подружились. Зоя, хоть и была «колючей», как говорил отец, старалась быть мягче. Они пили чай, размачивая карамельки, спорили, но с теплом. Когда Матрёна пекла пироги, Зоя ворчала, что это вредно, но тайком брала кусочки. Все знали, но делали вид, что не замечают.

Зоя подшучивала над Матрёной: «Ивановна, постриги космы, не в деревне живёшь!»
— Где это видано, чтоб старухи волосы стригли? — отвечала та, заплетая тонкую косу.

Иногда они выпивали по рюмочке.
— Сватья, по двадцать грамм? — предлагала Зоя.
— Наливай, — соглашалась Матрёна.

После рюмки они хохотали, рассказывая байки про старость. Один анекдот я запомнил навсегда:
— Как тебя зовут? Забыла.
— А тебе срочно? — и обе давились от смеха.

Они вечно теряли очки, ключи, записные книжки— Фёдоровна, зачем я на кухню пошла? — спрашивала Зоя, и я смеялся, любя их больше всех на свете.