Поговори с ним… Или с ней? А может, просто с собой?

Поговори с ним, Настя… Или с ней? А может, просто с собой?

— Настенька, ну пожалуйста… Он же там разобьётся! — голос матери дрожал от слёз.

— Мам, ну что за фантазии?

— Да ты же знаешь! Он же у меня совсем ещё дитя! — почти закричала Галина Сергеевна.

— Ему двадцать пять. Через месяц. Дитя… — Настя сжала зубы, чтобы не рявкнуть в трубку, и тихо выдохнула. — Ладно. Позвоню ему…

Она сбросила звонок и закусила губу.

«Вовочка, Вовочка… Кругом только он. А я? Я — как декорация в чужом спектакле. Настя взрослая, Настя самостоятельная, Настя не ноет — значит, и проблем нет. Никто же не спросит — как я, что у меня…»

— У неё это началось после смерти отца, — объясняла Настя подруге Ларисе, помешивая ложкой чай.

— Горе, стресс, тоска, — кивнула Лариса. — Но ведь прошло уже два года…

— В том-то и дело! А она будто вцепилась в него, в Вову, как в спасательный круг. Теперь вся её жизнь — это он. Как будто сама себя отменила.

— А ты?

— А я? — Настя усмехнулась. — Я рядом, но как мебель. С братом у неё какая-то особенная связь. И ладно бы, если бы это не превращалось в маниакальную опеку. Он младше меня всего на два года, а она с ним, как с грудничком: и накормит, и укутает, и мысли его читает…

— Наверное, похож на отца?

— Да все они на него похожи — и Вова, и папины школьные фото. Только я, видимо, с другой планеты.

Насте было двадцать семь. Работала в юридической конторе, снимала «однушку» в хрущёвке у метро Академическая. С личной жизнью — ну… как получилось. После пары провальных романов решила завязать с поисками принца и занялась собой.

Вова был другим. С детства — вялый, рассеянный, ленивый. Школу еле одолел, поступил туда, где «математику можно не открывать». Отец тогда ещё был жив, поговорил по-мужски, и сынок хоть и скрипя зубами, но выбрал что-то.

Потом — смерть отца. Внезапная, жёсткая. Мама будто раскололась пополам. Болела, ходила по врачам, плакала, пила таблетки, молилась. Работа едва не развалилась. И на этом фоне Вова — единственная радость.

Мальчик-утешение. Хотя мальчику давно пора бороду брить.

Он устроился на работу. Деньги в семью тащил постольку-поскольку, зато к ужину являлся исправно, а после — в кресло, к монитору. Там и был его мир. Но всё изменилось, когда в его жизни появилась Катя.

На Новый год Настя приехала к маме. Вова уткнулся в телефон, переписывался. Ухмылялся, бормотал что-то несвязное. Настя сразу поняла — влюбился. И даже порадовалась.

А вот мать нервничала.

— Ты бы видела его! — причитала Галина Сергеевна, когда они остались вдвоём на кухне. — Раньше пинками не поднимешь, а теперь пашет, как трактор. В выходные подрабатывает, вечерами задерживается. Всё для Кати! Всё для «будущего». Колечко ей купить хочет, цветы, рестораны… И даже копить начал! Не хочу, говорит, с пустыми руками приходить…

— Мам, и что в этом плохого? — Настя смотрела на мать в недоумении. — Ты же всегда хотела, чтобы он повзрослел.

— Но не так же! Они вечно куда-то лезут! То в горы, то на рафтинг… Сплошной экстрим! А если что случится? Кто мне тогда нужен будет?

— Мам, ну нельзя же его в стерильной колбе держать, — Настя покачала головой. — Он живёт. Это естественно.

Прошло ещё немного времени. Настя сидела в столовой, доедая борщ, когда телефон завибрировал — «Мама». Она вздохнула и взяла трубку.

— Он не ночевал дома, Настя! Понимаешь?! Уехал к ней, предупредил, конечно, но я надеялась, что не останется…

— Мам, ему почти двадцать пять. Он взрослый. Нормально же, что у него отношения…

— Для меня он ребёнок! Я всю ночь не спала. Поговори с ним, умоляю. Он меня не слышит. А тебя — послушает.

Настя выдохнула. Пообещала, конечно. Но подумала — а надо ли? Может, с ним стоит говорить не как старшая сестра, а как взрослая со взрослым. Или вообще не лезть — сам разберётся.

Потом пошли новые тревоги. Лошади. Конные прогулки. Катастрофы, рождённые материнской фантазией.

— Он же шею сломает! — рыдала мать. — Или позвоночник! Пусть эта Катя сама скачет. Зачем он?!

А потом — поход. Осенний. С палатками и скалолазанием.

— Он же отморозит всё на свете! — кричала Галина Сергеевна. — У него же иммунитет — дырявый как решето! А если медведь? А клещ? Настенька, поговори с ним! Он только тебя слушает!

— Знаешь, — пожаловалась Настя подруге Ларисе, — я уже не сестра, а телеграф между двумя берегами. Мама говорит — передай ему. Он говорит — передай маме. А я — как почтальон Печкин!

— Может, он действительно скоро съедет? — задумчиво сказала Лариса.

— Я ему так и сказала: женись и вали. Подальше. Отдохни. От неё.

А потом всё стихло.

Мама перестала звонить. Не просила поговорить, не ныла. Настя даже встревожилась. Позвонила сама.

— Как дела, мам?

— Всё нормально, дочка. Только Вова с Катей расстались. Она… остыла. С другим теперь. А он переживает.

— Понятно…

— Он опять дома. Сидит. Грустит. Компьютер… Но хоть не бухает. И рядом. Конечно, я эгоистка, но мне так спокойнее. Он снова здесь, Настенька… Вылитый отец… Я его ведь до сих пор люблю. И каждый вечер плачу.

Через три месяца Вова сам позвонил.

— Мы к тебе с Дашей заглянем? Познакомлю.

Настя рассмеялась.

— Приходите.

Но про себя подумала: «И вот опять. Мама снова сойдёт с ума. Снова слёзы, звонки, переживания. А мне ещё и своего жениха как-то представить придётся…»

В конце месяца она с Максимом собирались в поездку. В горы. И ей уже страшно было подумать — что будет, если мама узнает?

«И за меня начнёт переживать. А вдНастя вздохнула и подумала: «Главное — самой не забыть, что счастье — это не пункт назначения, а дорога, на которой иногда приходится делать остановки у чужих страхов».